ИЗОБРАЖАЯ ЖИЗНЬ

А вообще дурацкий у вас тут мир, знаете ли.

Для дружеской вечеринки в английском стиле, куда все гости должны были явиться в образе, я выбрал частично английского Хауса. Благо, изобретать ничего не пришлось -- рубашка поверх майки, синие джинсы, спортивная обувь, щетина, перекатывающиеся в белой баночке таблетки и трость. Должно быть, юмор немного подкачал (он отчего-то весь свелся в моих устах к оцениванию буферов герцогинь и тетушек принца на приеме), но никто не заметил, ибо все быстро опьянели.

В общем, праздник удался.

Есть теперь только одна проблема: мне не хочется расставаться с тростью.

Мне нравится хромать, нравится опираться рукой на красивую рукоятку, нравится смотреть, как недоумевают старухи в метро и виновато опускают голову лыжники по дороге домой от станции, нравится, как поддавший мужик, когда встряхивает вагон, наклоняется ко мне и говорит заговорщически на ухо: "Вы это, если что, за меня держитесь, ладно?"

Уходя из театра, не забудьте выйти из образа, гласит старая актерская мудрость.

А вот коли не хочется никуда выходить?

Я хотел было процитировать тут Довлатова, но эту фразу, оказалось, так износили, что прямо было бы совестно. Скажу иначе: именно в такой вот день, а ни в какой другой, хочется пообещать себе стать лучше.

С днем Чехова, друзья!

Друзья, по просьбе одной замечательной женщины выкладываю здесь информацию о концерте (музыка английского барокко), который состоится 8 февраля, в понедельник, в 19:30, в Англиканском соборе святого Андрея (Вознесенский переулок, дом 6).

Будет прекрасно, если вы придете!

( ...Подробности... )

Хочу уехать. Ненадолго. Далеко.

Вчера режиссер поймал меня с поличным за чтением комментариев к постам с фотографиями. Журнал превращается в тихую гладь речную, над которой завис дурачок Фамирцисс. Чую, пора взмутить воду текстами.

За последние несколько часов компьютер перезагружался порядка двадцати раз. Каждый раз при этом он дразнил меня синим экраном смерти и обещал, что больше не включится. Я бил его кулаками, потом обижался, потом умолял. Он включался, и я писал дальше. За последний час, что я выкладывал здесь одну за другой главы, телефон, который соединяет меня с миром посредством GPRS, три раза выкидывал меня из сети, и мне приходилось начинать всё по новой.

Но теперь, кажется, всё.

13108 слов, 72604 знака без пробелов, 469 абзацев, 41 страница.

Всё.

Конец истории.

Точка.

Эпилог

8 марта, 13:20

«Алло?» — «Алло». — «Здравствуйте, меня зовут Андрей». — «Здравствуйте». — «Мы говорили с вами вчера, помните?» — «Нет». — «Это телефон вашей дочери?» — «Да, это Юлечкин номер». — «Я нашел его на тротуаре». — «Да, да, она потеряла его вчера». — «Я хотел бы его вернуть». — «Спасибо вам большое!» — «Но разве вы не помните, как мы вчера говорили?» — «Нет». — «Я услышал звонок, поднял трубку, это был неизвестный номер. Я думал, это вы». — «Неизвестный номер?». — «Да». — «Это была не я. Наверное, это была Надежда Владимировна». — «Кто?» — «Это преподавательница Юлечки по английскому. Что вы ей сказали?» — «Я сказал, что нашел этот телефон. Сказал, что, наверное, это телефон ее дочери». — «О боже!» — «Что?» — «Её дочь погибла».

Молчание.

«Вернее, пропала без вести. Полгода назад. Все думают, что она погибла. Все, кроме неё». —«Боже!» — «Юлечка звонила ей вчера, чтобы поздравить с наступающим восьмым марта, но она не взяла трубку, а потом, наверное, увидела и решила перезвонить, но телефон уже был у вас». — «Невероятно!.. Но разве она не знала, кому перезванивает?» — «Видимо, нет. Она не записывает ничьи номера». — «Как вас зовут?» — «Анна». — «Анна, мне жаль, что так вышло». — «Ничего не поделаешь, Андрей, так бывает…»

9 сентября, 01:12

«Алло?» — «Алло». — «Сонечка, ты меня слышишь?» — «Я тебя слышу».

Молчание.

«У вас там шумно». — «Да, все уже напились».

Молчание.

«Почему ты не приехал?» — «Я не могу». — «Почему?»

Молчание.

«Почему?» — «Ты знаешь».

Молчание.

«Ты знаешь?» — «Мне кажется, да».

Молчание.

«У тебя там тоже шумно». — «Да». — «Где ты?» — «На нашем проспекте». — «На Кутузовском?» — «Да». — «Что ты там делаешь?» — «Слушаю машины». — «Слушаешь машины?» — «Да». — «Как тогда?» — «Как тогда!..»

Молчание.

«Тебя, кажется, зовут?» — «Да». — «Тебе пора?» — «Да».

Молчание.

«Прости меня, Сережа». — «Все в порядке, так бывает…»

7 марта, 17:20

«Алло?» — «Алло». — «Привет». — «Здравствуй». — «Ты не злишься, что я позвонила?» — «Нет, не злюсь». — «Я хотела спросить». — «Да?» — «Можно я оставлю у нас, то есть у тебя книжки?» — «Какие книжки?» — «Те, которые подарила тебе в прошлом году, и в позапрошлом, и на этот новый год…»

Молчание.

«Эй?»

Молчание.

«Ты тут?» — «Да». — «Можно я оставлю тебе твои книжки?» — «Да».

Молчание.

«Рома, тебе там не холодно?» — «Нет». — «Я смотрела погоду, завтра там минус два, а ты уехал в одном костюме» — «Всё в порядке».

Молчание.

«Ты сама справишься с вещами?» — «Наверное». — «Может, попросишь кого-нибудь помочь?» — «Кого?» — «Не знаю, попроси Андрея». — «Хорошо, я попрошу Андрея».

Молчание.

«Вот и всё?» — «Похоже». — «Я оставлю ключи у соседки». — «Хорошо». — «Будь осторожен, ладно?» — «Угу». — «Мне будет не хватать тебя...»

9 сентября, 11:00

«Алло?» — «Алло». — «Здравствуйте». — «Здравствуйте». — «Квартира Белых?» — «Да». — «Валерия Михайловна?» — «Да». — «Валерия Михайловна, мне очень жаль, но я должен сообщить вам о вашем сыне…»

9 марта, 16:18

«Алло?» — «Алло». — «Надежда Владимировна?» — «Да». — «Здравствуйте!» — «Здравствуйте». — «Мне ваш номер дала Анна, мама вашей ученицы, с которой вы занимаетесь английским». — «Да, да!..» — «Надежда Владимировна, меня зовут Андрей. Я тот самый… Я… Мы с вами говорили позавчера…» — «Да, Анна мне все объяснила». — «Простите меня!» — «Всё хорошо, Андрей». — «Я очень вам соболезную».

Молчание.

«Я позвонил сказать, что, если вам нужна будет помощь…» — «Вы хороший человек, Андрей! И я была бы рада с вами познакомиться. Правда. Приезжайте в гости. Дочь когда-то научила меня варить отменный кофе…»

7 марта, 18:00

«Алло?» — «Алло». — «Привет, подруга». — «Привет».

Молчание.

«Что делаешь?» — «Пью водку».

Молчание.

«А ты?» — «И я пью».

Молчание.

«Здесь такой снег пошел». — «В Москве тоже… Всё замело! Ты ездила на кладбище?» — «Да». — «Как там?»

Молчание.

«Прости, дурацкий вопрос». — «Ничего... Ты звонила Роме?» — «Да». — «Как он?» — «Плохо. Я спросила, можно ли оставить ему книжки. Он сказал, можно». — «В Париже завтра минус два, я посмотрела погоду». — «И я посмотрела».

Молчание.

«Он уехал в одном костюме». — «Замерзнет!..» — «Ты на даче?» — «Да, совершенно одна. В невыносимой тишине. Я здесь последний раз в сентябре была, в ту самую ночь, и так странно ходить теперь по пустым комнатам, никто не танцует, никто не кричит, никто не смеется. Мне кажется, дом тоскует».

Молчание.

«Соня, ты сможешь без него?» — «Не знаю». — «Хочешь завтра помогу тебе перевезти вещи?» — «Я попрошу Андрея. Он должен вот-вот приехать». — «Андрюша!.. Тысячу лет его не видела». — «Я тоже». — «Последний раз на похоронах». — «Да». — «Мы все очень редко стали видеться…» — «Нина!» — «А?» — «Скажи, что все будет хорошо?» — «Всё будет хорошо, подруга…»

12 марта, 12:00

«Алло?» — «Алло!» — «Сонь!» — «А?» — «Ты идешь?» — «Я иду».

Молчание.

«Ты вернул телефон?» — «Да, и девочка Юля подарила мне плюшевого медведя!» — «Того самого, который был на картинке?» — «Именно».

Молчание.

«Сонь, думаешь это хорошая идея?» — «Не знаю». — «Ты помнишь, как ее зовут?» — «Надежда Владимировна?» — «Да».

Молчание.

«Что мы ей скажем?» — «Что в жизни так бывает». — «И все?» — «И скажем, что все будет хорошо!» — «И?» — «И похвалим кофе, который она сварит!» — «Да!»

Молчание.

«Я тебя вижу!» — «Правда?» — «Да, ты очень красивая!» — «Не ври!» — «Правда! И у тебя огромный букет цветов!» — «Точно!» — «А вдруг у нее аллергия?» — «Помолчи!» — «Мне кажется, у нее был такой голос… Понимаешь, так говорят только люди, у которых аллергия на цветы». — «Помолчи!» — «Ты все ближе и ближе». — «Это ты, такой глупый и счастливый на тротуаре?» — «Я!» — «Значит, я тебя вижу!»

Отбой.

7

«Шли и шли и пели “Вечную память”…»

Улыбка, на которую он себя сподвигнул, была сейчас совершенно не к месту. Она была пьяна, а он стоял в дверях и жалел, что приехал.

«Соня, что случилось?»

«Тсс… — Она коснулась пальцем его губ. — Шли и шли и пели “Вечную память”, и, когда останавливались, казалось, что ее по-залаженному продолжают петь ноги, лошади, дуновения ветра…»

«“Доктор Живаго”?»

«Я наткнулась на книжку. Мне так нравится эта строчка...»

Боже правый, как ты красива! И почему тебе так идет этот потерянный, опустошенный вид? Кто выдумал все это: эти волосы, с отсветом всегдашней роскоши, лежащие теперь в беспорядке; глаза, чуть раскрасневшиеся от слез, глаза, глубине которых немыслимо сопротивляться; тонкие руки, обнимающие бутылку водки?

«Зачем ты пьешь это?»

«Что? А, ты про это... Не знаю, мне нравится... Отличная вещь!.. Она всегда наводит идеальный прядок у меня в голове. Я, знаешь, становлюсь вдруг такая разумная, такая точная, как будто собираюсь заново из разбросанных мелочей… Когда я пьяна, я очень многое начинаю понимать…»

«Я купил вина».

Она взглянула на него и печально улыбнулась.

Он отвернулся.

Слишком резко, может быть, чтобы она поверила, что он просто хотел закрыть дверь.

Он дал себе несколько секунд.

Она ушла в комнату.

Он закрыл дверь.

Он перевел дыхание, сосчитал до десяти и убедился, что сердце, исполнив последнее сальто-мортале, приземлилось и стало снова на место. Он снял пальто, стащил с ног мокрые кроссовки и, помешкавшись еще секунду, вошел за ней в комнату.

«Здесь беспорядок, не обращай внимания».

Он кивнул.

Эту фразу он слышал каждый раз, когда приходил в этот дом, её здесь произносили, ничего, в сущности, не подразумевая. В какой-то момент она стала такой же заученной и тривиальной, как и «добро пожаловать» или «будь как дома», но сегодня она значила то, что значила, пожалуй, больше, чем когда-либо еще.

( ...читать... )

4

Он спустился вниз по широким ступеням лестницы и застыл на мгновение, определяя будто дальнейший маршрут, хотя изо дня в день, уже который год, шел до трамвайной остановки одной и той же дорогой и вряд ли сегодня собирался пробивать в снежной пустыне новую тропу. Эта пауза, закравшаяся вдруг в ровную череду заученных движений, вызвала в нем улыбку, и он свернул привычно направо и пошел под размашистым сводом гулкой арки, которая показалась ему особенно темной в этот шокирующе белый вечер.

На улице было совершенно пустынно, ни единой души. Безмятежной, накрепко установившейся в голове тишине вторило бесшумное, почти магическое кружение снежинок в теплом воздухе, и с каждым безмолвным шагом — скрип подошвы, едва слышный в старательном гудении фонарей, — он все сильнее погружался в точно соблюдаемый природой неторопливый ритм зимней музыки; и с каждым шагом нарастало в нем удивление: как скоро все вокруг переменилось, как отлаженно, верно сработал декоратор, одним движеньем совершив фантастическое переодевание. Он шел, не узнавая дороги, утонувшей всего за несколько часов в белых песках, с трудом угадывал прежние очертания мира. На долю секунды он даже почувствовал себя героем квартирной телепередачи, которого на время короткого, но грандиозного ремонта согнали к знакомым и который вернулся теперь в свой дом. Встреченный загадочной улыбкой ведущего, он проходит через по-прежнему дряхлый коридор, с замиранием открывает дверь в свою комнату и обнаруживает ее измененной до умопомрачения, стертой начисто и нарисованной заново.

Ничто не осталось здесь прежним, все переиначила чья-то невидимая рука. Стеной выстроившиеся по правую руку исполинские сосны, нависшие над вечно печальными каштанами; зигзагами скачущие по бордюрам трещины в бетоне; извилистые тропы, сокращающие путь до остановки, — все разом вдруг поседело, обрело невинный снежный облик. И не эта ли невероятная перемена мира разбудила в нем выше головы поднимающуюся волну радости? Или она возникла только из игры сознания, заточенного на шесть часов в глухие стены лаборатории, а затем выпущенного ловкой птицей за окно? Вопрос этот, однако, скрылся мгновенно в наплывшем тумане снегопада, когда он задел случайно одну из ветвей низкого дуба, — скрылся и обернулся мгновенно другим: а важно ли? Не важно! Ведь какая, в сущности, разница, если задача осталась уже далеко позади, за ровной полосой, очертившей сам собой явившийся ответ.

Ведь самое поразительное в другом, самое... погодите, не спешите так, секунды, вы так скачете безумно, а я едва успеваю делать вдохи!.. впрочем, не вы, а мысли, мои мысли пустились в дрожащий бег!.. я хотел сказать, самое поразительное в том, какой безбрежностью развернулись вдруг перед глазами возможности… в том, сколько надежд сулил теперь этот накрывшийся белой пеленою вечер…

Словно в дурмане, Андрей шел по облепленному снегом тротуару, рассматривая близко стопки белоснежных открыток, самому себе присланных неведомо откуда. С неизвестной, почти трогательной нежностью, вселившейся в пальцы, он распечатывает осторожно конверты, с квадратами неба в верхнем углу.

Дорогому Андрею.
От дорогого, единственного.
В нежданно снежный вечер <…> года, <…> марта.

А дальше — искры и фонтаны: кто эта, затаившаяся в дальнем углу, в темной водолазке, закрывшей шею? а здесь, что за встреча, с шампанским на столе? что за чудесные улыбающиеся люди? этот, угрюмо свесившийся над столом, с вялым скучающим видом, не брат ли? а неизменно тусклое пятно посредине каждой фотокарточки — должно быть, я? счастливо оно, это пятно? скажите, улыбаюсь хотя бы? почему не видно лица?

Все уплывает мгновенно. Подхваченные урывком ветра, поджидавшего нарочно за углом, разлетелись все открытки, в белые плюхнувшись сугробы. Рядом понеслись со скоростью неспешного шага, островками следуя одна за другой, желтые на белом отметины ярких фонарей. Мир встал снова на ноги, отряхнулся, и только в продолжающейся музыке взволнованного дыхания он слышал еще подтверждение случившемуся чуду — тайной связи времен. Блестели еще впереди пятки будущего, не ясного, но ощутимого, случившегося уже где-то. Поступки рождают следствия, думал он, а значит, все, совершенно все в этом мире ему подвластно. Он мальчик со смягченным жарой пластилином в руках, и все возможно: захочешь, и будет лошадка, заскачет по подоконнику, а можно и другое — машина, лодка, изба, — целый мир, липнущий к рукам…

( ...читать... )

Любимым, родным, ушедшим и незнакомым посвящается

ТРОТУАР

1

Совершенная тишина, поглотившая улицу, треснула посредине и разошлась по швам. Это завыла одинокая собака, стала жалобно скулить, затянула горькую песню и никак не могла найти себе покоя.

Поздняя ночь в сентябре.

Через крошечные щели в оконном проеме в комнату влетал холодный ветерок и, вытянувшись в леденящую ниточку, забирался под одеяло и ощупывал его тело: касался кончиков пальцев, скользил по груди, завивался вокруг шеи и уносился прочь, вздыбливая волосы на коже. Тогда, вздрогнув, он сильнее прижимал к себе одеяло и снова замирал, вслушиваясь, как отдается внутри него ночной вой, как стучит бешено сердце и как пульсируют виски, если положить голову набок. Когда собака смолкала на секунду, он переводил дыхание и закрывал глаза — ну все, миленькая… ведь все уже прошло… ничего теперь не страшно… спи, засыпай, — а потом снова передергивался вдруг резкой дрожью.

Внизу, у подножья дивана, проходила по серому ковру граница света, ползущего из глубины полнолуния. Вся ближняя к окну половина комнаты светилась ровной белизной высоких стен, отгородившись косой линией от той ее половины, где тонули в прочной, непробиваемой черноте предметы без очертаний, и было так темно, что нельзя было разглядеть ни дверь, ведущую в длинный коридор, ни кровать, на которой спали еще двое.

Ох уж эти двое!

Зыбкая картина размокла мгновенно, расклеилась, и ночь остановилась и поползла обратно, сменилась душным вечером, сверкнула нагретым днем и вернулась в ослепительно свежее утро. Боже, какое сегодня было утро!
Он ждал их у метро. Было рано, и город издавал первые и оттого еще непривычные и невнятные звуки; точь-в-точь как огромный оркестр в ожидании выхода дирижера настраивается на общий тон, вымучивая первые ноты, — город пищал, бренчал, визжал и гудел невпопад, предваряя тем самым фантастическую музыку, которая должна была вот-вот торжественно зазвучать. И эти двое появились на самом вступлении: раз — рядом с урной разбилась вдребезги бутылка; два — со скрипом остановился неподалеку троллейбус; три — подхватили сирены скорой помощи, — и тут вылетели неожиданно они, появились из-за угла, словно из-за кулисы.

Он в серых джинсах и синей распахнутой рубашке поверх белой майки, она в красном длинном пальто, в ярко-красных туфельках и с крохотной сумочкой в руке, чуть бледная и счастливая.

Он и она.

Рома и Соня.

Улыбки и всплески, безукоризненность в движениях и в словах: мы ведь прекрасная пара, не правда ли? Андрей, застигнутый врасплох, пожимает ему руку и учтиво кивает ей головой. Какое невероятное утро! Они едут за подарком. Как глупо, правда? В такую-то рань! Но Соня так смеется заразительно, а Рома такой уверенной походкой рассекает пространство, что Андрею ничего не остается, кроме как подхватить эту блестящую игру и понести, — да, ну конечно, всего-то поиграть немного. И он, не спрашивая ничего, подхватил и понес, и нес гордо и счастливо. Но, кажется, ничего не вышло, что-то стряслось по дороге, одна какая-то случайность запуталась у него в ногах, — и он споткнулся и уронил, рассыпал все на полпути.

( ...читать... )

За пять дней выплакал гуголплекс литров слёз. Представляю вашему вниманию самый трогательный роман в мире: "Жутко громко и запредельно близко" (Jonathan Safran Foer, Extremely Loud & Incredibly Close).

Если произносить одно и то же слово много раз подряд, то можно навсегда его уничтожить. Впервые это случилось с ним много лет назад, в этом же самом баре, на этом же точно стуле, на котором он сидел и пил, как и сейчас, текилу, а из колонок лилась печальная “Across the Universe”. Людей было мало. Суббота, издав последний крик, нарядилась не продравшим еще глаза воскресеньем, и он сидел молча, качая головой в такт музыке, и смотрел на пустую рюмку из-под текилы.

А потом ни с того ни с сего произнес вслух это слово: рюмка.

Вполне возможно, что будь он чуть счастливей, будь у него, скажем, дом, куда ему бы хотелось поскорей вернуться, или будь у него грандиозный план на воскресенье (ну что там люди делают по воскресеньям? ходят в кино, допустим, или едят мороженое в парке), он бы никогда не сделал своего страшного открытия, но поскольку он был совершенно одинок и не помнил даже, живой он или мертвый, ему некуда было спешить, ему нечем было себя занять, ему ничего другого, пожалуй, и не оставалось в жизни, кроме как сидеть за стойкой опустевшего бара и произносить раз за разом одно и то же слово: рюмка, рюмка, рюмка…

Он не давал себе передышки. Он не делал пауз, не останавливался, не оглядывался, не боялся, не радовался, он совершенно сосредоточился на самой механике процесса — на бездумном повторении пяти звуков: [р’], [у], [м], [к], [а]. Спустя несколько секунд после начала он миновал отметку в пятнадцать повторений и в семьдесят пять произнесенных звуков, и слово стало вращаться на языке с такой скоростью, при которой оно сменило навсегда свои очертания и перестало быть собой, спустя несколько секунд после начала контроль был потерян и уже невозможно было остановиться, нажать на тормоз, пока слово это не вылетело само на встречную полосу и не разлетелось на мельчайшие осколки фонем.

Он услышал визг, грохот и крушение.

Он услышал, как последний звук, сорвавшись с языка, выпал в пустоту. Так, должно быть, измятое колесо, поднявшись над восьмиполосой федеральной трассой, летит в пустоту за дорогой, проваливается в небытие за бетонной перегородкой.

Он закурил новую сигарету и, вероятно, заказал бы еще выпить, если бы мог только что-нибудь еще произнести. Спьяну он решил вдруг, что онемел, должно быть, до конца своих дней.

На дворе трава, на траве дрова, на стене телевизор, на телевизоре экран, на экране блондинка, блондинка поет, не уходи, мой милый, я ничего не слышу, я не слышу блондинку, потому что нет звука, потому что горит перечеркнутый мегафон, потому что бармен выключил звук, она поет, а я ее не слышу, она шевелит губами, но ее никто не слышит, я тоже разучился говорить, я разжимаю понапрасну губы, теперь я буду говорить и меня никто не услышит.

Однако речь вскоре вернулась.

Не вполне понятно как, просто он докурил сигарету, потушил ее в пепельнице и сказал: «Посчитайте, пожалуйста!» Так вот просто, взял и сказал, а сказав это, снова замер и прислушался. «Ау!». Это я? «Ау! Есть здесь кто живой?» — «Старина, кажется, ты снова нализался!» — «Я могу говорить! Скажи, ты меня слышишь?» — «Ну хватит дурачиться, конечно, слышу!» — «Ах, как я рад, черт возьми! Как я рад, дружище, что ты меня слышишь!» — «И я, и я чертовски рад. Но, видишь ли, тебе пора домой, потому что еще пара рюмок, и ты будешь просить меня станцевать с тобой вальс!» — «Что ты сказал?» — «Да я пошутил, остынь!» — «Нет-нет, что ты сказал?» — «Что я сказал? Вальс?» — «Нет, другое. Еще одна? Еще одна? Еще одна?..» — «Рюмка?» — «Что это?» — «Ну, перестань! Я вызываю такси, старина! У тебя есть деньги? Тебе пора домой!» — «Никогда раньше не слышал этого слова. Оно очень странное. Я даже не могу его произнести. Ты уверен, что оно что-то означает?»

Так он уничтожил рюмку.

Сначала слово, а потом и целый класс объектов. Это если выражаться сложно, а если выражаться просто, он всего лишь выключил это слово и то, что оно означало, он отправил его в корзину, обесточил, выпотрошил, как рыбу. Этого слова отныне не было, как и не было отныне в его мире "небольшого сосуда — обычно стеклянного и на ножке — для вина".

Так он создал безрюмочный мир.

Намеренно или нет, но рюмки стали исчезать из его жизни, теснясь, проваливаясь в пустоту, освобождая пространство бокалам, стопкам, фужерам, кружкам и стаканам. Дома у него рюмок не водилось и до этого, зато на работе, где таковые имелись на случай всяких приятных дней вроде дня защитника отечества или всемирного женского дня, он их разбил и высыпал в мусорное ведро, а в баре заказывал отныне только лонг-напитки, навсегда завязав с водкой, текилой и прочим, что подавали в… как это называется?

( ...читать... )

С наступающим, друзья! Пусть в Новом году будет лучше, чем в старом!

Покончив сегодня с "Истинной жизнью Севастьяна Найта", понял очевидную вещь: на то чтобы прочитать, перечитать, дешифровать и понять старика Набокова, уйдет не меньше, чем пара-тройка жизней.