ИЗОБРАЖАЯ ЖИЗНЬ

Все тянется, кружится и скачет, жизнь превратилась в большой аттракцион. Нет и секунды, чтобы остановиться и подумать как следует, отдышаться, что-нибудь понять. Пишу, как Тригорин, на перекладных: в электричках, поездах, трамваях.

Спектакль помню как во сне, вернее, совсем не помню. После показа хожу потерянный по актерскому фойе, собираю в кофр свой многочисленный реквизит, ищу костюм, складываю туфли, разглаживаю рубашку, развязываю галстук. Ломит ноги и спину, а на душе пусто, как в зале после спектакля. Рядом кто-то плачет, сидя на стуле, кто-то обнимается, кто-то улыбается сам себе блаженно, кто-то курит, уставившись в пол. Все поздравляют друг друга. То и дело появляется кто-нибудь из зрителей, -- а зрители все свои, театральные, потому что первый показ дело семейное, -- подходит, смотрит растерянно, а потом обнимает и шепчет спасибо. На вопрос, понравился ли спектакль, обижается и качает головой:

-- Что за слово дурацкое, нравится, не нравится, тут другое!..

Я смущаюсь от того, что они потрясены больше, чем мы, актеры, ждавшие этого дня два года.

Прохожу с вешалкой мимо гримерки и слышу, как Евгений Иванович, смотревший спектакль из зала, входит острожно в гримерную и говорит Юрию Матвеевичу, старинному другу и коллеге:

-- Эх, Юрочка, дай я обниму тебя, родной!

Ехать после спектакля домой, трястисть с цветочком в душной электричке было бы настоящим кощунством. Отправились в кафе, пили и выпытывали из раздавленных эмоциями зрителей хоть какие-нибудь связные впечатления.

Когда принесли счет, Гоша, который даже на репетиции приходит с верной бутылкой "Простоквашино", обнаружил, что полстакана молока, который ему подали, обошелся в сто пятьдесят рублей.

-- Ну вы поймите, пожалуйста, что так не бывает, -- объяснял он официантке, -- молоко не может иметь такой цены, разве только материнское.

После напросились с Пироговой в гости к Паше.

Пашина мама, разучившаяся уже нам удивляться, стояла в коридоре в ночном халате и смотрела не то нежно, не то настороженно. Я говорю:

-- Простите, что мы вас снова побеспокоили!..

-- Ну что с вами делать, -- улыбается, -- не убивать же. Давайте лучше цветы в воду поставлю.

Ночью долго не могли уняться, говорили про спектакль, курили, слушали Чайковского и смотрели советского Холмса. Я, усталый и вконец заболевающий, перебарывая кашль, плел что-то про новую повесть, которую обязательно начну завтра писать.

На утро ели омлет и смотрели Тарантино.

К вечеру поехал в Центр Мейерхольда. В рамках "Маски" смотрели кировский спектакль. Я сидел в обществе сразу двух драматургов, писавших пьесу к спектаклю, Саши и Любы. А после спектакля еще нёс им сумки и улыбался, как ярый поклонник.

Фуршет был славный. Один из местных драматургов, наиболее пьяный и брутальный, признанный сегодня публикой и одаренный дипломом, признавался всем в любви, качался, нависал над столом, где сидели Саша и мы, ее милые друзья, и всячески создавал напряжение. А в конце концов, прогнал: пять минут! пять минут! через пять минут за этот стол сядут кировские актеры.

Мы сбежали в "Хлеб насущный" и пили там пиво.

С искусства сползли мягко на личное:

-- Вот он рядом, приближается, присматривается, -- говорит, краснея, Зайцева, -- а потом вдруг ускользает... И когда он вот так вдруг отдаляется, когда начинает ускользать...

-- Хочется догнать и убить его, -- понимающе кивает Денисова.

Так вот и прошли два дня. А кончилось все, разумеется, как обычно: электричка и сигареты в тамбуре, потом снег, потом тишина и провинциальная глушь. Чайку бы.

Я был бы совершенный кретин, если бы зарядил здесь пост о своих сложных впечатлениях. Не буду, я скажу только, что сегодня случилось то, к чему мы, режиссер и его двенадцать актеров, шли два года: состоялся первый предпремьерный показ спектакля "Аттракцион".

Если не писать сегодня, не писать близким письма, не писать в журнал или в дневник, то все уйдет, растает и стечет. Если ждать, что однажды наступит твой прекрасный день, когда не нужно будет, лишь только откроешь глаза, бежать умываться, насыпать в чашку Nescafe и ехать потом в Москву в скрипучей электричке, если ждать, что однажды мир погрузится в заветную тишину, и ты войдешь в комнату, и закроешь за собой дверь, а пред окном явится из темноты широкий стол темного дуба, с лампой и с печатной машинкой посредине, если ждать, что однажды тебе откроют, как, сколько и зачем писать, то ты так никогда ничего и не напишешь.

Вчера мы шли с Женей от факультета, и нас хлестал холодный ветер. Он не дул и не трепал, а именно хлестал, бил по лицу, по губам, по шее. Мы шли и говорили о моей новой стрижке, о глупой задаче по физике, в которой наш однокурсник бросает с крыши Главного здания мяч, а тот летит с нарастающей скоростью, о лаборатории, о погоде -- обо всем, о чем говорят люди, чтобы не коснуться вдруг самого важного. Я подумал, это и есть диалог, отягощенный обстоятельствами, да? Почти как у Сэлинджера?

Мы шли мимо университетских корпусов, и мне казалось, что такого не бывает: не бывает такого холода, такого ветра, и вот такого неба, сумерек и фонарей тоже не бывает, мы шли, и мне казалось, что все вокруг будто придумано нарочно, как эта задачка, в которой однокурсник кидает зачем-то сверху мяч, а тот летит и летит все вниз. Мы шли, и нам снился этот мир.

А потом мы пили кофе. Справа от нас в кафе сидели три девицы. Я бы написал подробно и о них, и о чем они говорили, и во что были одеты, но по правде говоря они были ужасно скучные, такие же скучные, как эти унылые круглые столы и коричневые кресла, расставленные по всему залу, а я терпеть не могу скучных девиц.

В фильме "Капоте", где писателя играет Филипп Сеймур Хоффман, прекрасный Трумен выходит из дома, где они опрашивали девочку, знавшую всю семью погибших Клаттеров, и говорит своей подруже Харпер Ли, что он помнит не то семьдесят, не то восемьдесят процентов всего диалога. Он был мастер. А я, боюсь, не вспомню в точности наш вчерашний с Женей разговор. Наверное, я не помню и тридцати процентов, но я помню, что мы много говорили, помню, что можно было не притворяться, будто все хорошо, помню, что было светло и тепло и хотелось все время держать ее за руку и говорить, что все в мире ерунда.

Когда стали убирать со столов и в зале почти никого не осталось, мы тоже стали одеваться. У стены, сложив на коленях руки, сидел в компании Умберто Эко какой-то чудак. Он подозвал официанта и вкрадчиво у него спросил:

-- Можно мне еще бутерброд, а потом сразу счет?

Мы с Женей переглянулись.

-- А потом еще бутерброд! -- не могла не подхватить Женя.

-- А потом еще!..

И мы стали смеяться, и остановиться уже, конечно, было невозможно. Мы потом и на улице смеялись -- вышли через задний ход, а там тьма, бетон и алюминий; и в метро -- на лавочке в вагоне нам кто-то оставил мешочек с кожурой от мандаринов, а напротив сидела неподвижно женщина в скафандре; и даже когда Женя уже вышла на Охотном ряду, мы все еще давились смехом, я по эту сторону стекла, она по другую -- она эффектно вышла и помчалась вправо, исчезла мгновенно за аркой вестибюля, а через несколько секунд как в пятикопеечной комедии снова появилась вдруг в проеме и, прорываясь сквозь толпу, летела теперь уже влево, к другому выходу.

Ночью дома я долго не мог уснуть. Наткнулся на старый дневник на ноутбуке и не знал, плакать мне или смеяться. Так много там оказалось разных историй, глупых, смешных, грустных, про Белое море, про любовь, про "Тротуар".


20 июля 2008г.
Читаю Толстого, покуриваю втихомолку и пишу дневник. Наскучило в Пушкино, жду понедельника, т.е. работы. До Белого осталось 9 дней.


31 июля 2008г.
Кажется, я отвык совершенно от беломорской погоды. Прохладно и пасмурно. Я вошел в дом и надел телняжку, которую покупал еще в прошлом году на практику, и теперь только немного согрелся. На улице, перед столовой, стоят по-прежнему два стола и вдоль них вбиты в землю лавочки. Наши расположились там и играют в преферанс.

16 мая 2009г.
Вчера мы снова виделись. Было холодно. Мы сидели на террасе «Кофемании», рядом с консерваторией, и ветер дул нам в спину. Я, закутавшись в пальто, прятал мокрую голову в воротник и смотрел, смотрел, не мог насмотреться!

28 октября 2009г.
Я придумал! В седьмой главе две линии, которые шли бок о бок до этого момента, сомкнутся вместе: здесь будет и встреча с Соней, и похороны, и Шопен, и начало "Доктора Живаго", — здесь будет всё… и в конце зазвонит снова телефон.

Вчера я подумал, что если сплавить вместе всю эту вязкую дурь, которой там целые мегабайты, можно было бы сочинить новую повесть. Вчера я о многом думал. А когда лег и закрыл глаза, в голове началось немое кино, там было что-то из детства, кажется, я катал брата в коляске, а под утро снилась репетиция и на ней сидела почему-то Мария Александровна.

Гоша как-то говорил, что мне нужно быть осторожней; Фазиль как-то говорил, что я не терминатор, а человек; Женя как-то говорила, что чем несчастней человек, тем умнее, если может справляться с несчастьем; Катя как-то говорила, что самое главное любовь; Мама как-то говорила, что нет худа без добра; Рома как-то говорил, что нельзя и рыбку съесть, и на хуй сесть; Саша как-то говорила, что неважно, что заставляет меня писать.

В пять утра Пирогова, сидя на кровати и рассматривая внимательно свои руки, сказала:

-- Вообще Вечная Женственность у Блока... Она... Она многолика!

В связи с этим было принято решение лечь спать.

В научно-исследовательском институте лестницы всегда пусты. Исследователи, большая половина которых работает здесь уже четверть, а то и полвека, предпочитают ездить на лифте.

В лифте происходят удивительные встречи, как, например, сегодня.

В кабину входят по очереди два седых старика, смотрят через очки под ноги, ничего вокруг не видят.

Лифт трогается, и один вдруг узнает другого:

-- Николай Аркадьич, неужели вы?

Второй поднимает голову и расплывается мгновенно в улыбке:

-- Андрюша, сколько лет!

Жмут друг другу руки.

-- Как вы?

-- Ой, я хог'ошо, -- Николай Аркадьич рычать не умеет.

-- Ну слава богу! А какими же судьбами здесь?

-- Ах, да вот к пг'офессору Кг'амскому загляну. Кстати сказать, я чуть больше недели назад имел огг'омное удовольствие пг'ославить вас, -- говорит сладко, растягивая слова.

-- Да что вы? Как это, когда это?

-- Да-да, именно так. Выступал с докладом на заседании Академии наук, -- улыбается, щурится, -- и не пг'еминул назвать, так сказать, имя одного из ког'ифеев, -- говорит, усиливая комплимент дрожащим в воздухе указательным пальцем.

Теперь уже улыбаются оба.

-- Ну что вы, что вы, благодарю вас, благодарю, дорогой мой...

Лифт останавливается.

Исследователи, поддерживая друг друга под локоть, медленно выходят и бредут куда-то, к профессору Крамскому, наверное, и смотрят как можно внимательней под ноги.

В эти дни особенно смешно и мило смотреть, как мы, бородатые, под аккомпанемент Анечки поем Земфиру.

Вчера в "Шоколаднице", напоминавшей более провинциальную рюмочную, чем кофейню, актриса Сафиуллина советовала мне, что пора перестать писать в стол, а надо бы уже шагнуть смело в широкую печать. Актер Золотарев, бессловесно убеждавший в это время актрису Пирогову в том, что укладка и впрямь ее преобразила, т.е. сделала кудрявые и эффектные волосы куда более кудрявыми и эффектными, ухватил наш диалог, заменил в идиоме писательский глагол на актерский и, как признанный каламбурист, выдал немедленно 'играть в стол'. Актриса Пирогова ляпнула сверху 'сыграть в ящик', и наконец коллективное сознанье родило афоризм:

Актеры долго играли в стол, пока не сыграли в ящик.

Здравствуй, мой милый друг.

Признаться честно, я ждал все эти дни, что ты, как зерно, закинутое во френдленту, созреешь рано или поздно в ком-то из моих реальных друзей, наберешься смелости и скажешь что-нибудь вроде: "Слушай, Зощенко, заткни уже фонтан!", ну или помягче скажешь, -- это зависело бы от того, в чьем именно образе ты бы явился.

Но ты, вымышленный, нарисованный вдруг, придуманный от скуки, так и не материализовался, потому что друзья у меня очень добрые и терпеливые.

Поэтому я сам, наверное, прикрою лавку.

День был сегодня такой же, как и все предыдущие на этой неделе: начинался тяжелым подъемом после полудня, растворимым кофе и Кортасаром в электричке.

Только сегодня небесный выдумщик подсадил ко мне на одно сиденье в электричке двух милых юношей: турка и азербайджанца.

Юноши обсуждали натужно учебу, на которую, по-видимому, отправлялись: что там за пара, да в какой аудитории, черт бы ее побрал, спорили долго по этому поводу, звонили знакомой девочке, выясняли, а потом наконец расслабились и стали говорить о понятном и близком, кто вчера на стрелке кого завалил, кто за кого впрягался и кому все-таки им стоит больше доверять, дагестанцам или ингушам. Вслед за этим обсудили еще балкарцев, армян, чеченцев и всех прочих: кто кого любит, кто кого защищает и кто кого бьет.

В то время как я наивно искал прибежища в музыкальном пацифизме и космополитизме Яна Тирсена, они продолжали плести тонкие нити межнациональных отношений, пока не уперлись в итоге в шиитов и суннитов, во что непременно упираются два этнических мусульманина, о чем бы они ни начали говорить.

(Азербайджанец говорит по-азербайджански, турок -- по-турецки).

Азербайджанец: Не, иранцы нас, брат, не любят.

Турок: Почему?

Азербайджанец: Ну мы же шииты.

Турок: И?..

Азербайджанец: Ну, а иранцы сунниты.

Турок: Да ладно! Не, ты что-то, брат, путаешь.

Начался новый спор. Люди вокруг стали озираться.

Вообще я не любитель знакомиться в общественном транспорте, тем более с соотечественниками, потому что говорю по-азербайджански коряво и от этого чувствую себя всегда неловко. Но в этот раз бог знает зачем вылез-таки из-за спины французского композитора и вступил в полемику.

Я (по-русски): Ребята, в Иране живут шииты, я вам точно говорю.

Пауза.

Дальше восторженный хор.

Азербайджанец: Ты что, брат, азербайджанец?

Турок: Ты что, брат, турок?

Познакомились.

Азербайджанского брата звали Ильхам, турецкого Кемаль.

Они сколько могли ввели меня в курс нестабильной межнациональной ситуации, развернувшейся в стенах учебного заведения, в котором они изучают основы налогообложения, но я толком ничего не запомнил. Я переходил с турецкого языка на азербайджанский, с него снова на турецкий, то и дело соскальзывая на русский.

Кемаль спустя десять минут взял меня за руку, стал называть'abicim' и спрашивал, точно ли я не из Стамбула, а то вроде как выговор у меня столичный, а Ильхам звал не иначе, как 'gagash', и расспрашивал о родственниках.

На входе в метро, к несчастью, пришлось расстаться.

В лаборатории, как ни удивительно, было более-менее спокойно, видимо, к пятнице силы по обе стороны истощились, обмен остротами прекратился и мне разрешили отложить выделение ДНК, пожелали отдохнуть как следует в праздники и пару раз даже улыбнулись.

Про искусство, разумеется, тоже поговорили.

И когда затронули тему моего будущего, к которой здесь тоже испытывают острый интерес, и я в порыве страсти заявил, что буду играть в театре и писать романы, у руководителя случилось нечто вроде системной ошибки (с актером во мне она смирилась, с романистом сегодня столкнулась впервые). Она отступила на шаг, посмотрела молча, а потом вдруг засмеялась и, качая головой, ушла домой.

Остались колбы, клетки и я.

Всё.

Спасибо, друг, за молчанье.

Мне было правда приятно.

Пока!

P.S. Ну... И... В общем, если тебе захочется все-таки вдруг возникнуть и рассказать мне про свои дела, то давай уж, ладно, пиши на почту. Буду рад.

Здравствуй, мой милый друг!

Вчера в автобус с запотевшими окнами и Анжеликой Варум, флиртующей из колонок, на подъезде в славный Пушкино взошла миниатюрного вида девица, с улыбкой на лице. Проплыла мимо, нырнула в душную толпу и смотрит оттуда, улыбается. Я моментально оборачиваюсь в профиль и гляжу в окно: поверх мути Ярославки распрямляет плечи мальчик с фиолетовыми и белыми квадратами по периметру рубашки, глядит уныло, но гордо. Хорош больно, думаю, чего ж удивляться!

Еду счастливый, неприступный. Потом замечаю, что девушка не мной вообще-то любуется, а Набоковым, которым я укрываюсь от Варум.

И вдруг красивый, такой счастливый
Ко мне подходит и говорит,
Что он культурный, литературный,
Что он танцует и не грустит.


Очаровашка.
Очаровашка.
Очаровашка.
Очаровашка.


Стало обидно. Ну, Сирин, думаю, хоть сюда бы ты не лез! А впрочем, черт с вами! Захлопнул трагично книжку, убрал в сумку. Смотрю в окно. Лицо воплощает, как водится, галактическое одиночество кометы. Пускай, думаю, теперь убивается.

Не убилась.

Можно было не тужиться, потому что девица, как я заключил после долгих минут внимательного изучения, улыбалась всем подряд, невзирая ни на культурность, ни на литературность, а еще вернее -- никому и вовсе не улыбалась, это у нее, что называется, лепка лица такая: нижняя губа выдается вперед, а верхняя будто прогибается все время, как шест под акробатом. Мираж, словом.

Несправедливости мира, однако, на том не прекратились, а возобновились уже сегодня после полудня.

-- Фамиль, ну что, вы, значит, в праздники можете приехать в лабораторию?

-- Не знаю, -- говорю, -- расписания репетиций пока нет.

-- Господи, сколько же можно репетировать: текст выучил, тут так, тут эдак, и пошел!

Я икаю. Стал было объяснять про муки творчества, про сложность структуры спектакля да про тяжелый актерский труд, но, к счастью, вовремя осекся.

-- Так, а завтра что? Долгая там процедура выделения ДНК?

-- Я еще не смотрел методику.

Вздыхает.

-- Так чего же, завтра и посмотрим, -- говорю, -- долгая или нет.

-- Слушайте, ну ведь нужно прочесть методику заранее, подготовиться, нужно знать сегодня, что будет завтра!

Я закрываю глаза.

-- Это у нас с вами, -- говорю, -- чисто идеологический конфликт, вы же знаете.

Она кивает: идеологический, не меньше.

Перед уходом, надев пальто, в последний раз прицеливается в ворота:

-- Кюветы бы, что ли, помыли. Вам вообще больше двигаться нужно. Вы какой-то не спортивный.

Гол!

Я падаю замертво.

Она удаляется под аплодисменты.

От тяжелых мыслей отвлекает Вова, гений в очках, 88-го года рождения.

-- Пойдем, -- говорит, -- покурим.

Наверх в курилку лень, заходим в общественный туалет института.

Пахнет мочой и табачным дымом.

Закуриваем.

Он несколько минут расспрашивает, что за беда стряслась, проходил, говорит, мимо дверей ваших, волком она на тебя смотрела, что случилось? Я отнекиваюсь, эксперименты, говорю, сам понимаешь. Тогда он, выдержав паузу, пускается ни с того ни с сего в цитаты. Бьет за живое Жванецким, за ним ведет победно Райкина, разбавляя сатиру собственными междометиями: "Он ему, вроде того, и говорит: "Нормально Григорий?" А тот ему, вроде того: "Отлично, Константин!". Нормально, Григорий? Отлично, Константин! Умора! Нормально, Григорий? Отлично, Константин! Ааа, ну круть! Нормально, Григорий? Отлично, Константин!"

Запах мочи в туалете нарастает.

Я подвигаюсь к выходу. А он резко вдруг мрачнеет, откидывается спиной к общественной двери и изрекает после глубокого вздоха: "Юмор у меня один в голове!.. Юмор..."

Так и живем.

А ты как?

Впрочем, нет, не стоит.

Здравствуй, мой милый друг!

Первым делом имею сообщить тебе следующее: ты козел! От тебя мне теперь, знаешь ли, житья нету: раньше ведь как, едешь себе спокойно в электричке, смотришь коровьими глазами за окно -- там все провода да пустыри, и в голове отраженьем занимается тотчас одноцветная, густая заря, тишь и пустота, ни мыслишки не завалялось!.. А теперь уж всё, конец. Уперся глазами в пол, а в мозгу буря, мысли, образы сплошные, одна на другую наползают, пинаются, сволочи, суетятся; такой шум невообразимый; какие-то истории все лезут, смешилки и грустилки -- беда, словом, беда!

Но, милый мой, даже не надейся, я уж скорее научусь себя усмирять и контролировать, чем перестану тебе писать. Ведь где еще я такого милого отыщу? Помнишь вот как Земфира сказала: "У меня есть рыбки. Я их очень люблю. Они клевые. Потому что они молчат..."

Будешь моей рыбонькой?

Анекдотов сегодня мало, потому что день с самого начала выдался смурной. Проспал благополучно десятка два будильников (9:00, 9:30, 10:00 -- ненавязчиво, нежно: "Может это, начнем подыматься?"; 10:10, 10:20, 10:30 -- чуть строже, в целом миролюбиво: "Ну, детка, правда пора уже!"; 10:35, 10:40, 10:45, 10:50, 10:55, 11:00 -- настороженно, ворчливо: "Не встанешь, будет плохо!"; в промежутке с 11:00 до 12:00, с перерывами в пять минут -- истерично, взахлеб: "Вставай, мать твою!"; в 12:00 -- смиренно, охрипло: "Ну и спи теперь, дрянь глухая, сколько влезет...")

В лаборатории появился в два.

Заглядываю в приоткрытую дверь. По спине ручьем течет пот. Вижу, сидит в белом халате, читает статью. Захожу на цыпочках.

-- Здравствуйте!

Молчанье.

Ну я на рожон не лезу, съел спокойно ноль вниманья, а за ним и фунт презренья, разделся бесшумно, сел за стол. Смотрю на лабораторный журнал и испытываю легкое головокруженье.

Дальше все в том же духе.

На безобидные вопросы вроде: "А как бы нам лучше посеять-то, сейчас, или поближе к вечеру?" следуют короткие выстрелы: "Мы с вами это вчера обсуждали!"

Кончилось тем, что за тунеядство я был выслан в Институт Общей Генетики получать чашки с новыми штаммами дрожжей. Безропотно исполнив наказание, отправился с чувством вины приобщаться к великому. Отправился не один, а с новыми прекрасными людьми в лице журналиста Саши, ее грандиозного персонажа Зайцевой, которую зовут, между прочим, Наталья, фотографа Ани и музыканта Димы.

В течение часа с лишним в приюте Новой драмы мы впятером постигали жизнь и удивительные истории насекомых, как-то: муравьев, клопов, мокриц и проч., а после посетили заведенье, с лаконичным заглавием "Рюмка", где спорили о функциях театра, природе искусства и нелегкой доле художника в мире без авторитетов.

Домой ехал в автобусе с запотевшими окнами и Анжеликой Варум, флиртующей из колонок.

Таков был день.

Пора заводить будильники.

А как ты?

Впрочем, нет, не стоит.

Здравствуй, мой милый друг!

Знаешь, почему я не называю тебя bel ami, хоть это и звучало бы красиво? Потому что так называется словацкая порнографическая кинокомпания, выпускающая многочисленные фильмы гомосексуальной тематики. Ну не чудо ли эти словаки? Название киностудии, как сообщает Wikipedia, является аллюзией к Мопассану, чей роман «Bel Ami» на русском языке называется «Милый друг».

В общем, обойдемся без французских изысков, ладно?

Я говорил, что отрастил бороду? Она роскошна, чуть кудрява и мягка. И черна, как смоль. Фирменный знак, можно сказать. Меня отовсюду теперь видно. Все вокруг такие сахарно-белые, почти прозрачные, а я вот слеплю глаза на контрасте. В частности, повышенное внимание в метро к моей персоне я тоже отношу к богатой растительности на лице.

Хотя надо признать, в метро я популярен и по другим причинам.

Вот две недели назад ворвался же в вагон колеблющийся на ножках мужчина и чуть не задушил в объятиях.

-- Ой, как же похож-то, вылитый! -- подошел вплотную и орошает перегаром.

-- На кого это? -- говорю и в ужасе липну к стене.

-- На танцора!

-- Какого еще танцора?

-- Ну в Большом театре! Ну на этого, на Цискаридзе!

Я замолкаю. Вагон вдруг тоже замолкает, поворачивает головы и смотрит внимательно, с подозрением. Читаю на лицах: похож!

На следующей остановке улыбаюсь коротко, чуть не раскланиваюсь и делаю оттуда длинные ноги.

И вчера на входе в Главное здание милиционер тоже долго вглядывался. Он в меня, я в него: любишь, думаю, балет или не любишь? Не любит. Не признал.

Мы туда обедать пришли после собрания. Всей отарой. Одна овца, правда, заблудилась: взяла вот и исчезла вдруг!

Сидим за столом. Тепло. Пахнет борщом.

Я держу ее за руку.

-- Ты такая красивая!

-- Ну конечно, под пятью слоями тональника-то! Тем более, растолстела на четыре килограмма. Просыпаюсь утром, смотрю в зеркало и кричу: "Ох да, я люблю эту девочку! Просто обожаю! Она самая красивая девочка на планете, черт возьми!"

Я смеюсь. И спрашиваю себя, любил бы я ее так сильно, если бы она не умела так шутить.

А потом снова скука и смерть.

Пришел в лабораторию. Счастливый. Под мышкой Кортасар и Эко.

-- Фамиль, -- говорит руководитель, -- что у вас за собрание было?

-- По поводу выпускного.

-- А чего это мальчики не ходили?

Мальчики это Вова и Витя из соседней лаборатории.

Хмурюсь.

-- Не ходили, потому что дураки. -- Быстро перехожу в нападение. -- И безответственные, как будто это им и не надо, как будто...

-- Ну конечно, они ведь работают. Это вам больше всего выпускной надо!

Замолкаю. Прячу Кортасара и Эко. Опять уела!

Но ладно, счет у нас открытый: что ни день, то новые голы.

Такие дела.

А как ты?

Впрочем, нет, не стоит.

Здравствуй, мой милый друг!

Разреши мне не спрашивать, как твои дела. Видишь ли, мне совершенно лень. А еще мне все равно. Я устал от твоих дел. И от дел других тоже. Я ведь сначала спрашиваю, а потом трижды себя проклинаю, пока в порыве кулинарного припадка мне одну за другой, как пирожки из духовки, выпекают и суют в рот свои дела.

Так что спасибо, родной, за угощения, но я сыт.

Давай лучше я напишу про свои. А что? Чего ты улыбаешься? Нет, ну в самом деле, можно же мне кому-то рассказать про свои. Я же ведь постоянно молчу. Ты думаешь, наверное, что я треплюсь налево и направо? А ведь не так, а ведь ровно наоборот: я молчу! все время! Ты знаешь, что значит молчать все время? Впрочем, не отвечай. Ради бога, не отвечай!

Я сегодня сдавал кровь.

-- На биохимию?

-- Да.

-- А это у вас что за направления?

-- ВИЧ и Вассерман.

-- Ну так и их давайте тоже!

-- Так Вассерман же у вас с одиннадцати принимает.

-- Вы что пятьдесят раз мне тут будете кровь проливать? Давайте!

Забрала. Перетянула. Воткнула.

-- В обмороки не падаете?

-- Пока не приходилось.

-- И не вздумайте!

Вынула. Заткнула. Согнула.

-- Следующий!

Торговый центр Университи работает с 10:00 утра, а не с 9:50 и не с 9:55, 9:56, 9:57, 9:58 и даже не с 9:59, как вы могли бы подумать. Для беспрекословного следования указанному расписанию из неведомого угла обширной родины был выписан белокурый мальчик, тянущий гласные. Был пострижен, вымыт, одет, обут и оснащен дополнительно рацией.

-- Закрытааа!

Ровно в 10:00 я зашел в Университи, прошел до Шоколадницы и съел свой завтрак. Ты спросишь, почему я завтракаю не дома, а в Шоколаднице. Я даже не сомневаюсь, что ты спросишь, потому что это очень интересно. И важно. Я с удовольствием объясню: анализы сдают натощак. Но когда анализы уже сданы, можно и поесть. Смекнул?

Я съел блинчики с ветчиной и сыром, выпил морковный сок и залил все американо.

-- Молоко, сливки?

Теперь я сижу в лаборатории и пишу тебе письмо.

Знаешь, здесь гора чистой посуды. Это все я. Собрался с силами в пятницу, приготовил хромовую смесь и перемыл все колбы, стаканчики и цилиндры. Теперь смотрю и радуюсь. Кстати, о пятнице. Она была удивительная, я не рассказывал?

Конечно, не рассказывал.

В пятницу я работал как никогда. Приехал к десяти утра и в девять вечера, кажется, собирался уже поехать домой и сыграть, наконец, в ящик. Я имел на это моральное право, ибо один из сотрудников института, который любезно согласился предоставить в этот день нам свой электропоратор, чтобы мы раздолбали как следует клетки, любезно об этом забыл и не приехал. Все складывалось как нельзя лучше. Научная руководительница уже, скинув халат, отчалила домой, а я, скрипнув дверью, собирался уже последовать ее примеру, как появился вдруг откуда ни возьмись большой человек (о, это был большой человек).

-- Это вы хотели порировать? -- спросил большой человек.

-- Что, простите?

-- Мы с вами договаривались на электропоратор?

-- А, да!

-- Я готов. Что у вас с пробами? Можем начинать?

-- Ааа!..

На лице моем была, очевидно, паника: с прибором я обращаться не умею, научница только что ушла, пробы давно уже заморожены.

-- Аах, не млейте ради бога! Это же двухминутное дело! Трах! -- хлопнул огромными ладонями, -- и готово!

При трахе сердце мое ушло в пятки.

-- Хорошо, -- говорю, -- сейчас буду.

Трах-и-готово, в конечном счете, лениво перемежалось с экскурсами в историю прибора ("Этот старик, -- гладит нежно корпус, -- первый в своем поколении! О, что вы, это была настоящая революция! Можно сказать, прорыв в молекулярной биологии!"), рекомендациями по сохранению стерильности ("Я кладу сюда крышку, потому что здесь стерильно, потому что я только что протер здесь спиртом, хоть вы этого, конечно же, и не заметили!"), и вещами более высокого порядка ("Ах, как бишь вас?" -- Фамиль, говорю. "Это имя?" -- Киваю. "Так вот что я вам скажу, Фамиль, наука вещь тонкая...")

Я согласился, что тонкая, тоньше, пожалуй, даже и не бывает, но, мол, у меня электричка последняя через полчаса. Он в ответ снисходительно улыбнулся -- выяснилось, что хоть и тонкая, а жертв требует порядочных.

В общем, трансформация кончилась ближе к полуночи.

Остаток пятницы был восхитителен. Я пил с прекрасными и новыми людьми, а утром первой электричкой отправился домой.

А на выходных были репетиции, репетиции, другие электрички, другие поезда, другие билеты и все те же новые прекрасные люди, которые называют "Тротуар" асфальтом и страшатся эротической сцены (глава седьмая! кто еще не читал, там же секс!), которую я закатал в асфальт.

Вот так!

А нынче понедельник. Новая неделя. Новые пробирки.

А как ты?

Впрочем, нет, не стоит.

Я хотел было процитировать тут Довлатова, но эту фразу, оказалось, так износили, что прямо было бы совестно. Скажу иначе: именно в такой вот день, а ни в какой другой, хочется пообещать себе стать лучше.

С днем Чехова, друзья!

За последние несколько часов компьютер перезагружался порядка двадцати раз. Каждый раз при этом он дразнил меня синим экраном смерти и обещал, что больше не включится. Я бил его кулаками, потом обижался, потом умолял. Он включался, и я писал дальше. За последний час, что я выкладывал здесь одну за другой главы, телефон, который соединяет меня с миром посредством GPRS, три раза выкидывал меня из сети, и мне приходилось начинать всё по новой.

Но теперь, кажется, всё.

13108 слов, 72604 знака без пробелов, 469 абзацев, 41 страница.

Всё.

Конец истории.

Точка.

Эпилог

8 марта, 13:20

«Алло?» — «Алло». — «Здравствуйте, меня зовут Андрей». — «Здравствуйте». — «Мы говорили с вами вчера, помните?» — «Нет». — «Это телефон вашей дочери?» — «Да, это Юлечкин номер». — «Я нашел его на тротуаре». — «Да, да, она потеряла его вчера». — «Я хотел бы его вернуть». — «Спасибо вам большое!» — «Но разве вы не помните, как мы вчера говорили?» — «Нет». — «Я услышал звонок, поднял трубку, это был неизвестный номер. Я думал, это вы». — «Неизвестный номер?». — «Да». — «Это была не я. Наверное, это была Надежда Владимировна». — «Кто?» — «Это преподавательница Юлечки по английскому. Что вы ей сказали?» — «Я сказал, что нашел этот телефон. Сказал, что, наверное, это телефон ее дочери». — «О боже!» — «Что?» — «Её дочь погибла».

Молчание.

«Вернее, пропала без вести. Полгода назад. Все думают, что она погибла. Все, кроме неё». —«Боже!» — «Юлечка звонила ей вчера, чтобы поздравить с наступающим восьмым марта, но она не взяла трубку, а потом, наверное, увидела и решила перезвонить, но телефон уже был у вас». — «Невероятно!.. Но разве она не знала, кому перезванивает?» — «Видимо, нет. Она не записывает ничьи номера». — «Как вас зовут?» — «Анна». — «Анна, мне жаль, что так вышло». — «Ничего не поделаешь, Андрей, так бывает…»

9 сентября, 01:12

«Алло?» — «Алло». — «Сонечка, ты меня слышишь?» — «Я тебя слышу».

Молчание.

«У вас там шумно». — «Да, все уже напились».

Молчание.

«Почему ты не приехал?» — «Я не могу». — «Почему?»

Молчание.

«Почему?» — «Ты знаешь».

Молчание.

«Ты знаешь?» — «Мне кажется, да».

Молчание.

«У тебя там тоже шумно». — «Да». — «Где ты?» — «На нашем проспекте». — «На Кутузовском?» — «Да». — «Что ты там делаешь?» — «Слушаю машины». — «Слушаешь машины?» — «Да». — «Как тогда?» — «Как тогда!..»

Молчание.

«Тебя, кажется, зовут?» — «Да». — «Тебе пора?» — «Да».

Молчание.

«Прости меня, Сережа». — «Все в порядке, так бывает…»

7 марта, 17:20

«Алло?» — «Алло». — «Привет». — «Здравствуй». — «Ты не злишься, что я позвонила?» — «Нет, не злюсь». — «Я хотела спросить». — «Да?» — «Можно я оставлю у нас, то есть у тебя книжки?» — «Какие книжки?» — «Те, которые подарила тебе в прошлом году, и в позапрошлом, и на этот новый год…»

Молчание.

«Эй?»

Молчание.

«Ты тут?» — «Да». — «Можно я оставлю тебе твои книжки?» — «Да».

Молчание.

«Рома, тебе там не холодно?» — «Нет». — «Я смотрела погоду, завтра там минус два, а ты уехал в одном костюме» — «Всё в порядке».

Молчание.

«Ты сама справишься с вещами?» — «Наверное». — «Может, попросишь кого-нибудь помочь?» — «Кого?» — «Не знаю, попроси Андрея». — «Хорошо, я попрошу Андрея».

Молчание.

«Вот и всё?» — «Похоже». — «Я оставлю ключи у соседки». — «Хорошо». — «Будь осторожен, ладно?» — «Угу». — «Мне будет не хватать тебя...»

9 сентября, 11:00

«Алло?» — «Алло». — «Здравствуйте». — «Здравствуйте». — «Квартира Белых?» — «Да». — «Валерия Михайловна?» — «Да». — «Валерия Михайловна, мне очень жаль, но я должен сообщить вам о вашем сыне…»

9 марта, 16:18

«Алло?» — «Алло». — «Надежда Владимировна?» — «Да». — «Здравствуйте!» — «Здравствуйте». — «Мне ваш номер дала Анна, мама вашей ученицы, с которой вы занимаетесь английским». — «Да, да!..» — «Надежда Владимировна, меня зовут Андрей. Я тот самый… Я… Мы с вами говорили позавчера…» — «Да, Анна мне все объяснила». — «Простите меня!» — «Всё хорошо, Андрей». — «Я очень вам соболезную».

Молчание.

«Я позвонил сказать, что, если вам нужна будет помощь…» — «Вы хороший человек, Андрей! И я была бы рада с вами познакомиться. Правда. Приезжайте в гости. Дочь когда-то научила меня варить отменный кофе…»

7 марта, 18:00

«Алло?» — «Алло». — «Привет, подруга». — «Привет».

Молчание.

«Что делаешь?» — «Пью водку».

Молчание.

«А ты?» — «И я пью».

Молчание.

«Здесь такой снег пошел». — «В Москве тоже… Всё замело! Ты ездила на кладбище?» — «Да». — «Как там?»

Молчание.

«Прости, дурацкий вопрос». — «Ничего... Ты звонила Роме?» — «Да». — «Как он?» — «Плохо. Я спросила, можно ли оставить ему книжки. Он сказал, можно». — «В Париже завтра минус два, я посмотрела погоду». — «И я посмотрела».

Молчание.

«Он уехал в одном костюме». — «Замерзнет!..» — «Ты на даче?» — «Да, совершенно одна. В невыносимой тишине. Я здесь последний раз в сентябре была, в ту самую ночь, и так странно ходить теперь по пустым комнатам, никто не танцует, никто не кричит, никто не смеется. Мне кажется, дом тоскует».

Молчание.

«Соня, ты сможешь без него?» — «Не знаю». — «Хочешь завтра помогу тебе перевезти вещи?» — «Я попрошу Андрея. Он должен вот-вот приехать». — «Андрюша!.. Тысячу лет его не видела». — «Я тоже». — «Последний раз на похоронах». — «Да». — «Мы все очень редко стали видеться…» — «Нина!» — «А?» — «Скажи, что все будет хорошо?» — «Всё будет хорошо, подруга…»

12 марта, 12:00

«Алло?» — «Алло!» — «Сонь!» — «А?» — «Ты идешь?» — «Я иду».

Молчание.

«Ты вернул телефон?» — «Да, и девочка Юля подарила мне плюшевого медведя!» — «Того самого, который был на картинке?» — «Именно».

Молчание.

«Сонь, думаешь это хорошая идея?» — «Не знаю». — «Ты помнишь, как ее зовут?» — «Надежда Владимировна?» — «Да».

Молчание.

«Что мы ей скажем?» — «Что в жизни так бывает». — «И все?» — «И скажем, что все будет хорошо!» — «И?» — «И похвалим кофе, который она сварит!» — «Да!»

Молчание.

«Я тебя вижу!» — «Правда?» — «Да, ты очень красивая!» — «Не ври!» — «Правда! И у тебя огромный букет цветов!» — «Точно!» — «А вдруг у нее аллергия?» — «Помолчи!» — «Мне кажется, у нее был такой голос… Понимаешь, так говорят только люди, у которых аллергия на цветы». — «Помолчи!» — «Ты все ближе и ближе». — «Это ты, такой глупый и счастливый на тротуаре?» — «Я!» — «Значит, я тебя вижу!»

Отбой.